У нас в университете, в Самаре, был очаровательный учитель литературы, поэт в душе и снаружи, совершенно не приспособленный к земным ощущениям.Однажды я встретила его в обувном магазине: он стройно стоял и держал на ладони женскую туфлю на высоком каблуке, рассматривая её, как художник живопись. Как-то я прогуляла его занятия и на вопрос, где же я похаживала, пока другие изучали Белого «Петербург», я совершенно откровенно ответила, что прочитала эту же книгу в эти же дни, сидя на колоннаде Исаакиевского собора. Это было правдой.

Сейчас я живу на Петроградке, этот переезд начался в мыслях, по сути, еще весной, когда я единственный раз в году посетила своих родителей в Отрадном.Зашлакованная московскими измотами, собственным цинизмом и легкомыслием, я нечаянно сказала маме грубое слово, спросонья, не подумав.У меня всегда был настоящий, строгий, справедливый отец, который выставил меня за дверь в тот же вечер. Просто выставил и всё, вместе с чемоданом. Сказал, чтобы я сама разбиралась со своим духовным уродством, но такого отношения к своей жене (моей матери) он не потерпит. Это было круто с его стороны.Целую весну со мной не разговаривали, не звонили, не интересовались моей московской жизнью. Я, кстати, уверенна, что отец не раз за это время пустил слезу, в ночной темноте, ведь я абсолютно папина дочь всей своей кровью.

Рассказывать о том, как паршиво себя ощущала я…. - как калоша, наступившая в жидкий помёт. Летом мы с мамой уехали на Кавказ, мне кажется, что я была прощена. Летом же родители выдали мне миллион рублей в обмен за обещание, что я завязываю с тусовой жизнью. Вот так криво я заработала свой первый миллион.

Купила небольшую комнату на Чкаловской, по ходу разобралась с особенностями купли-продажи недвижимости и продолжаю изучать этот вопрос, возможно, в будущем это принесет мне дополнительные денежные доходы. С третьего дня переезда устроилась работать к подруге в книжный магазин. Она работает там управляющим, т.е. я как бы нанялась к ней в рабы. Там миллионы книг! Мне доверили оформить стеклянную витрину и я её разбила в первый же день работы. Тот стеклянный кусок, который отвалился, оказался похожим на перевернутый корабль…….. Стоять по двенадцать часов на ногах оказалось непросто. Первые дни, я приходила домой и наблюдала черноту на ногах, под джинсами, это было похоже на начинающуюся гангрену. Потом я поняла, что это от трения ног о книжные полки. Каждый вечер можно было отыскивать на ногах новые рисунки черноты. Я даже вспомнила очень давний период, когда я жила с парнем, целые дни нежившимся дома. А я целыми днями работала. И когда возвращалась домой, готовая застрелиться от усталости, он так нежно брал мои ноги и начинал их рассматривать. И говорил: «Боже, какие красивые выпуклые вены! Как речки или водопады, никогда не останавливающиеся…» Это было так трогательно, что хотелось рыдать.

В свободное от работы время я гуляю по Питеру, как псица-ищейка вынюхиваю след интересностей. У всего интересного есть особенный запах, несколько сладкий, но я слегка растеряла гиперчувствительность после лор-заболеваний.

На днях мы с другом заезжали по делам его работы в наркологический диспансер. Мне сразу же понравилось там, я даже поинтересовалась о вакансиях, но ничего свободного не оказалось для неквалифицированного персонажа. Там много наркозависимцев. Знаете, у них очень сильно разные энергетические особенности. Именно когда их много вокруг – это ощущается. Как бы получается, что они чётко делятся на тех, от кого идут лживые потоки активности, смелости и упёртой убежденности, что с ними всё в порядке и жизнь впереди. Кажется, что именно эти люди доведут себя до такого физического разрушения, что наступит момент, когда они будут сидеть и умолять Бога, чтобы он поскорее их забрал из этого мира. И есть более слабые энергетически наркозависимцы, которые, я предполагаю, медленно и с болью выходят из своей болезни, через смену образа мыслей. Они будто учатся ходить заново и, как мне кажется, многие из них, действительно, смогут.

На этом заканчиваю изложение и удаляюсь в дела.

Мария ушла в училище, чтобы не потерять навыки игры на флейте за время моего присутствия. Эм возвращался поездом с Кавказа, Иван парил куру. Я лежала на берегу Волги под очередной жарой и ожидала, когда все освободятся и позвонят. Было облачно и местами тучно, но при этом всё равно знойно и воняло отварными дрожжами с пивного завода. Я закрыла глаза. Меня прикрыло тучей и я это почуяла веками. Туча висела низко и у неё была какая-то до жути знакомая рожа. Я хотела рассмотреть рожу, вспомнить, чья, и стала глядеть на нее в упор. Почти начала узнавать, но та рассеялась и я не успела допонять. Всё, что я успела для неё придумать, это: пусть не торопится аплодировать.

У войцов всё хорошо. Из нового - у Эма шрам под глазом, а у Мари - на пальце. Еще у Вани новый правильный казан для запекания.

Дальше я уехала к Насте, которую пять лет не видела и не звонила. Мы читали вместе, пока учились. Компьютеров в общежитии не было, да это вообще были маловиртуальные времена, и мы читали живые страницы на старославянском, древнерусском и современном русском языках. В день приходилось прочитывать не менее трёх книг, которые надо было находить бесплатно, оперативно, чётко. Кто-то владел нужной книгой и становился книгобароном. Его в этот день все уважали и стремились задобрить, столбили очереди, тёрлись под дверями на ломках, хотели урвать свою порцию текста. Строго обговаривалось время кайфа, надо было думать и о других буквозависимых. Книгобарон чувствовал себя спокойно и злорадно, наслаждаясь волнениями рабов своего величия, зная, что завтра сам будет клянчить и продумывать хитростные манёвры унизительных подкатов. Настя чаще была бароншей, чем подкатчицей, осознавала это и снобилась. Она читала качественно и аккуратно, без вероятности передоза текстовыми пространствами. Мы с Марией читали до галлюцинаций, истощений и эмоциональных сломов. Всё это я попомнила, когда ела Настины недожаренные блины с мясной неразморозившейся начинкой.

………………………………………………….

Светиному сыну вчера было пять. Я давно не делала никому качественных сюрпризов. Решила прийти пораньше, чтобы помочь с застольем. Купила надутых шаров, конфет, мыльных пузырей, накрасила рот и глаза праздничными расцветками, одела торжественную красную фуфайку. Из меня брызжал фонтан искренних радостных эмоций и я была че-то очень активна. Звоним в домофон, Светин муж спрашивает кто, говорим – мы, отвечает – ну заходите, поднимаемся на четвертый. Впереди себя ставлю жирненького племяша с конфетами, сама с шарами встаю за ним, делаем праздничные гримасы и бодро трезвоним. Открывает вовсе незнакомый пьяный мужик, удивленно приседает, а я уж на автомате пританцовываю с шарами и подмигиваю. Мужик из тех, у которых праздники в жизни бывают редко или никогда. И тут еще я смущённая, робко: «Наверно и мы ошиблись»…. Перепутали дом, короче. Жалко немного его, лиричный с виду чувак.

По нужному адресу пришли мы не праздничные и без приплясов, но смешинка-то попала уже во всю кровь и даже не останавливали чужие взрослые неизведанные мне гостевые лица. Детский праздник – как детский праздник. Картман и Лев рубятся в компьютерные затеи, самые взрослые – пьют, средние – пьют и хохочут: беспроигрышный возраст. Смеяться получается над всеми: над бабками, над детьми, над собой, всё просто. У Светы в музее привозная выставка тритонов и пауков. И вот важная баба Поля вносит в застолье свое познавательное слово.

-Свет, а меня-то к букашкам пустят? Или поздно мне уж их?

-Да Вам вроде еще рановато к букашкам, баба Поль, - хохочет Светка, хохочу я, хохочет Леонид. Больше никто не смеётся и ваще не понимает метафоричных схем.

Коньяк кончался, начинался суд над мужем моей подруги, Леонидом. Я бы сказала – это была казнь. Трогательная, бессмысленная и банальная. Нетрезвая родня перечисляла его падения, призывала к мукам совести, исправительным работам, обещала помилование, но грозила казнью. Меня больше интересовал процесс, чем объективная правда правосудия. Я попивала коньячок и внимала классике поведения повинного. Тот, кого казнят, всегда выглядит покруче, чем все остальные участники процесса. Казняемый вынужден держаться высоко и стройно, чувствовать шкурой ненависть толпы, создавать видимость бесстрашного равнодушия. Он ничем не защищен, палачи же защищены жизнью, и могут приводить свои бессчётные обвинительные доводы и рассуждения, пока не насытятся. Они выглядят по-куриному, казняемый смотрится волком....
.......................................................

Допили коньяк, дети захотели спать и праздник разбрёлся по домам.

В Мракоземлинске сделалось несчастье. Самое традиционное и самое безутешное. Нетрезвый автомобилист навсегда сбил машиной девятилетнюю девчурку. Эта чужая боль лишь мизинцем прикоснулась ко мне, когда я смотрела на груду детских игрушек и иконок, приносимых горожанами на место вечного материнского стона. Я бы только вздрогнула лопатками и через некое Время забыла бы эту груду. Но в мелких городах детализация происшествий оглушительна каждому жителю. Детализация и сделала именно Время основой дополнительных мыслей, которые теперь крутятся в голове спиралью.

День шёл по вполне математической схеме. Мать отправила девочку в магазин, та ответственно приобрела всё нужное. Продавщица, качественно исполняя свой труд, попросила её сбегать домой и принести еще шестьдесят копеек, которых не хватало для оплаты покупок. Шестьдесят копеек - как шестьдесят секунд, которые нужны, чтобы дойти от кассы магазина до места, где девочка сделалась вне Времени. Весь магазин отпаивал каплями пронзительный и безутешный крик женщины-кассирши еще через шестьдесят секунд. Нужен был только миг, чтобы после него вечностью сделалась назойливая обратная перемотка кадров сурового диафильма в головах матери, кассирши и водителя нетрезвой машины. Брать мел судьбы и в бессмысленных мечтах вертеть секунды этого дня назад, переписывая распорядок другими предложениями, ставя иные знаки препинания, после которых девочка остаётся живой. Мел судьбы - это самое сильное, что Бог подарил человеку. Это самое суровое, что Бог подарил человеку. И к нему не прилагается мокрой тряпки для стирания уже написанных слов и телодвижений. Я бы поставила в центре каждого города Памятник Шестидесяти Копейкам в виде круглого циферблата со стрелками, указывающими на полночь.

………………………………………………….

Вместе с родителями уехала я в деревеньку за триста пятьдесят километров от Мракоземленска. Тут задрипанные дома и мопеды. Я сплю во дворе в холодной летней комнате без света, и меня поедают жирные зелёные глянцевые мухи. Ночная гроза гуляет по комнате с открытой дверцей, молнии не тухнут, и тучи кашляют таким долгим грохотом, словно болеют туберкулёзом. Молнии сожгли в доме телефон. Древние адыгейские народы считали, что люди, убитые молнией, - святые. Они специально выскакивали на улицу и весело ловили свою святую славу, в то время как мы – выбрасывали кочергу, запирали ставни и прятали голову в землю. Пожив в адыгейских горах, я не боюсь теперь ещё и грозы.

Хождение в русский народ для меня болезненно. Во-первых, потому, что напоминает о Льве Толстом, который натравил на прекрасную Каренину поезд. На мой взор, она очень качественно не возжелала быть Марьей-искуственницей, но за это получила рельсами по горлу… Во-вторых, народ мне напоминает о русских народных сказках, которых я завсегда пугалась. Самым неприятным в детстве было слышать, как вместо детей бабка с дедкой заводили себе хлебобулочные изделия, глиняных парней или Снегурочек, а потом страдали в рыданиях, когда те их предательски покидали. И еще эта странная сказка про то, как некая комбинированная семейка тащила репу из земли. Мне, хилой, боязно народа с такой крепкой фантазией…

В деревне у меня стаи родственников. Многие из них всерьёз спились, состарились или умерли, поэтому даже не спрашивают, как у меня дела. Те, которые живы или молоды, тоже не спрашивают и это, кстати, приятно. Я общаюсь только с дядей Колей, он абсолютно нормален, потому что профессиональный баянист. Гармонь споила его дотла, и сейчас он сделался похожим на сухопарый сморщенный уличный фонарь с опущенной вниз гаснущей лампой. Он играл и пил, пил и играл, и теперь он не пьёт и не играет. Однажды он вытащил из петли соседа, случайно проходя мимо его огорода. Тот уже вовсю болтался и синел на суку, а дядя Коля подбежал и приподнял его. Там была какая-то длительная возня в этом алгоритме, потому что всё, что мог: стоять и держать самоубийцу на себе, второго же помощника рядом не было. Но как-то подвытащил и спустил на землю в итоге. Когда я спрашиваю: благодарен ли ему спасённый, говорит, что с тех пор сосед с ним навсегда не здоровается. )))

Я сплю рядом со своими родителями. Этого не происходило столь давно, что я отвыкла от их тел. Мои чувства к родителям долгое время были закреплены только их телефонными голосами или мыслями о них. Теперь оказалось, что у них есть тела. Это почему-то не лезет в мою голову. Когда родители спят, я разглядываю их. Время видоизменило им черты, формы, кожу, мимические лучи. Мама спала сегодня днём, как ребёнок, клубком. А потом спал отец. А я смотрела на их сны.

В деревне расположен районный дурдом. Раньше там проживали токо люди с заболеваниями головы, а теперь с ними же селят одиноких старичков, разнообразных инвалидов и бездомных уголовников, закончивших срок решётки. Все они свободно перемещаются по селу. У них кривые ноги, лица, растопыренные руки, клацающие походки, все они лысы и беззубы. У многих вовсе нет речи, они заменяют её звукоподражательствами. Иногда жители страны дураков проникают в дома, чтобы дополнительно питаться. Бог велел делиться, и сельские им дают. Особенно любит поесть дурочка Люба беспонятного возраста. Она ест бесстрашно много. Ест двумя руками, совсем ничего не жуёт, и еда проталкивается целиком, ломтями, калачами и батонами. Когда Люба переполняется пищей, та начинает из неё валиться, и Люба подпирает её руками, боясь потерять. У Любы есть жених, он скромный и не входит в дом, а ждёт на крыльце. А она заботливо набирает для него мешки съестного. Такая игра в любовь.

…………………………………….

Ровно год назад, 21 июля, умер мой дедушка. Он умер у меня на руках, это не было неожиданностью: он с самого утра лежал уже в трупных пятнах. Я весь день не знала, как его напоить перед смертью, он был сухим и паралич затвердил и сжал ему челюсти, из них иногда понемножку стекала сухая пена. Я придумала распылять на него воду сифоном для цветов, и целое утро сбрызгивала дедушку, как цветок, который сох девяносто лет подряд. Когда он в последний раз открыл глаза, чтобы навсегда их закатить, я увидела важное: они были безмерно выцветшие, почти бесцветные, старческие и уже, наверно, желавшие начать жизнь заново, с новыми красками и свежими искрами.

…………………………………………………………………….

Всё, что творится сейчас в моей жизни и голове настолько серьёзно, что хочется для разнообразия сходить в цирк. Посмотреть, как там мучают медведей электрическими указками и хлыщут тигров, превращая в повинных судьбе котов. Глядя на титанов природы, попавших в западню человечих сетей и уловок, можно оправдать себя, хотя бы на время. Однажды я тоже попала в рыбью сеть, кстати. На Таманском заливе. Никогда не плавала раньше вдоль берега, а всегда - к горизонту, а тут вдруг решила проплыть по течению параллельно суше и попалась в рыболовные огромные сети. Мало того, что я запуталась в них и глупо бы выглядела, не будь пусто на далёком берегу. Так ведь действительно можно было сдаться уловкам рук людских и затонуть. Отец меня обучил в детстве побеждать судорогу, выплывать из воронок, но про сети ниче не говорилось никогда. А тут такое. Но я выгребла. И теперь плаваю только к горизонту.

…………………………………………….

Собираюсь навестить войцов и увидеть как они. Это не общество, это не партия, это просто друзья. Даже не понятно, что сейчас может стать точкой соприкосновения для нас четверых, мы не видимся вместе годами и нормально плаваем в своих ритмах и смыслах по отдельности. Если б меня заставили найти эту точку касания под угрозой расстрела, я бы сконцентрировала думы и сказала, что для войцов главное в жизни – это не обосраться в душе.

В Мракоземлинске у меня есть только одна подруга. Иногда я подолгу избегаю общения с ней, это трудно объяснить, но это так. Просто мы достаточно "прушные" и по-отдельности, а когда объединяем усилия, то можно вообще ничего не делать, просто сидеть и всё, а мир будет падать нам на голову до сотрясения. Есть еще моя сестра такого же клана. Но когда мы втроём - это уж совсем мировой катаклизм. Сегодня мы пролежали со Светой весь день у реки. Солнце явно перебарщивало. Я решила попробовать не обращать на него внимания, и оно пришибло и размазало нас по песку. Просто лежали и говорили о том, у кого веселее жизнь. Мы любим смеяться до перекрытия себе кислорода, несколько раз в детстве мы чуть не утонули в этой реке, обессилев от смеха. Мы хотели бы смеяться поменьше и, например, потише, но взрослость почему-то не заполнила нас серьёзностью.

Самый громкий раз я смеялась с ней, когда нам было лет тринадцать. Мы шли как раз с этой реки через лес домой, идти надо долго и тут один добрый армянин предложил подвезти нас в автомобиле. Света села впереди, а я - наоборот, и мы поехали. Он резко свернул с дороги и на всём газу повёз нас в сторону, противоположную городу. Тогда мы и заметили, что наш добрый армянин похож на щипаного нервного коршуна. Синхронно открыли дверцы, выпрыгнули из машины на ходу и побежали наутёк. Щипаный коршун развернул авто и погнался за нами. Спасением был школьный лагерь, вдоль стены которого мы мчались, и Света юркнула сквозь решетку металлического забора. А я не юркнула, но со мной случился смех, думаю, что от нервов, и я повалилась от смеха на землю. Вдали показались свежие машины, и армянский коршун, напуганный, отступил. Я еще немного посмеялась на земле, и дальше надо было понять только одно: как вызволить подругу из-за забора. Её голова не проникала обратно, и стало ясно, что забор очень узок, и пролезть сквозь него вне стрессовой ситуации невозможно. Пришлось через верх. Сегодня нас подобрали на этом же самом месте, у нашего вечного забора. Ничего, впрочем, не произошло, только сломалась машина, и мы чуть не слетели. Света - единственная женщина, которую мне иногда хочется обнять и повисеть на ней. Ей подходит её имя.

Я потеряла южный загар и обретаю краснокирпичный. Смесь этих загаров делает меня похожей на таджикистанку.

Я привыкла к собственной маме. В ней множество беготни и ненужности. Я научилась на все вопросы отвечать: угу. Иногда я, вероятно, не попадаю в вопрос. Тогда она, как будто пытается заглянуть мне в душу, и, не находя там ничего для себя интересного, отступает.

Мне всё время чего-то хочется. Возможно, мне хочется поговорить с духовником. Вывалить ему всю себя. Пусть послушает и тоже что-то скажет. Однажды я уже была на исповеди. Мой духовник скромно сидел в уголке храма, он был весёлый, рыжеватый и слегка плешивый. Я приблизилась к нему и спросила: "Могу я поговорить с Вами?". Он сказал: "Разумеется". Я начала. Я подробно рассказывала не только о своих грехопадениях, но и о том, что я при этом чувствовала: любопытство к саморазрушению. Он внимательно слушал, иногда мотал головой, иногда не мотал. Иногда теребил рыжеватую бородёнку, еще иногда он моргал. Когда я выложила всё самое важное, он сказал, что он не священник, а просто тут убирает, а настоящий батюшка сейчас стоит в толпе людей, и показал мне на очередь исповедующихся в другом конце церкви.

Я сходила и к тому тоже, но как-то уже передержала информацию и рассказала ему вместо нужной, другую, совсем не актуальную на тот миг историю….

Мне симпатичен мой отец. Он говорит, что за правду нужно бороться молча, а если людьми правит желание воплощать бесчестные интриги, этих людей надо бы сжигать, потому что зря живут. И что порядочность и честность – разные вещи. Папа никогда не говорит о Боге, я не знаю, что он мыслит на этот счёт.  То, что многие получают от молитвы – равновесие, очищение, успокоение, он, вероятно, получает от своих редких психозов, свойственных его холеричности.

...........................................................

В Мракоземлинске жаркое и сухое солнце. От него притупилась суя. Я теряю чёткость и начинаю чувствовать себя кляксой. Правда вчера из меня брызжал яд, двоился язык и я шипела на душные обстоятельства. Вот что еще о змеях. По современной медицинской версии, при змеином укусе не нужно ниче отсасывать, как нас обучали и дрессировали на школьных скамейках. Единственное, к чему может привести отсос, так это к незапланированным отношениям. Змеев яд залетает в кровь всего организма в первые же секунды укуса, и сосать конкретное место как-то глупо. Человека надо просто положить и оставить в покое. Если в его крови нет аллергена на данный вид ядовитости - человек потемпературит и выживет, а если есть - то скоропостижно усопнет даже при качественном отсосе. Эта информация меня вполне поддерживала, когда я одна-одинёшенька дефилировала по дикостям гор. Я бы просто легла рядом с моей змеёй и наблюдала свои аллергенчики. Просто лечь и ждать окончания лихорадки. Без отсосов и паники.

 Вчера шипела я. Но я никого не укусила, хотя домочадцы насторожились. Просто почва была нервной, а я иногда не умею её удобрять.

Чтобы моя жаркая клякса не залила весь мир, я искусственно соскребаю себя и ухожу стрелять из пневматического ружья. Когда целюсь, сердце стукает где-то на расстоянии полуметра от того места, где заканчивается грудная клетка, угол рта съезжает вправо. А когда снимаю предохранитель - почему-то влево.

Смотрела вечером как отважные мотыли летят на свет фонаря, трескаются об него, жгутся и падают. В детстве я бы их обязательно собрала и похоронила. А щас – пусть лежат безымянные. Это хорошо, что мотыли жгутся. Значит, радуга в мире еще не протухла.

На меня, похоже, свалились некоторые деньги и я сижу - жду, когда они меня испортят. Хочу отследить эту метаморфозу. Из дурных качеств я бы хотела себе немного лисьего нрава.

Думаю о составлении рабочего резюме. После формальных кусков, там встречается вольная графа: «жизненная позиция» или «что еще Вы могли бы рассказать о себе». Может, напишу им анапестом, еще не решила:

Я ни капельки ни в обломе

Ни в гавно, ни в соплях и не в коме.

Не читаю стихов про нервы

И ни разу не сделаюсь стервой.

Мужики – не козлы вонючие,

Просто адовы бабы их мучают.

Пожалеть их, наверное, в принципе.

Только в жалости есть двуличие.

Злу назло я умру лишь от смеха:

Пусть заслушает хохота эхо.

Я спокойна, накрашена, с прищуром.

И за пазухой нича лишнего.

Злу назло я не прыгнула с крыши -

Мой каблук с каждым днём всё выше.

………………………………………………………………………………………………..

👁 Image